Андрей Ванденко

«В желании понравиться любой ценой присутствует что-то плебейское, а я всегда чувствовала себя королевой. Даже в детстве, когда носила старые, оборванные платья, хотела быть только первой», — разоткровенничалась прославленная певица в канун своего восьмидесятилетия.

Галина Вишневская давно поведала о себе все, что считала нужным. Любое новое интервью с ней не более чем попытка добавить свежих красок к хорошо знакомому портрету. В преддверии собственного восьмидесятилетия Примадонна оглядывается в прошлое и рассказывает о настоящем.

— Почему так получается: одним фамилии мало, чтобы стать узнаваемыми, а другим имени с лихвой хватает? Произносишь «Галина» — и всем все ясно.

— Хотите, чтобы сама себя нахваливала? Не буду. Никто не ведает наперед, как жизнь сложится. Хотя меня с детства дразнили Галькой-артисткой. Значит, был некий знак, предрасположенность. Кстати, знаете, как мое имя переводится с греческого языка? Спокойствие, безмятежность, штиль на море.

— Явно не про вас сказано, Галина Павловна.

— Нет, морскую стихию люблю. И выросла у бабушки в Кронштадте. А что касается тиши, тут, пожалуй, ошибочка вышла. Скорее мой характер напоминает бурю: налетела, разбросала все в разные стороны и дальше унеслась. Помню, какой яростью клокотала, когда нас с Ростроповичем выгнали из страны, а потом лишили советского гражданства. Окажись в тот момент в моих руках атомная бомба, бросила бы без колебаний: сама погибла бы, но и врагов прихватила…

— А сегодня что-то вызывает у вас столь же бурную реакцию?

— Теперь разум включается. А может, нет таких бредовых ситуаций, как прежде.

— Тем не менее от празднования собственного юбилея в Большом театре вы отказались наотрез, чем многих повергли в шок.

— Да, отказалась. Потому что…

— …шлея под хвост попала.

— И не скрываю: попала. Всегда была нетерпима к тому, что считала неправильным. Наверное, это недостаток мой, но себя не переделаешь. Мне и Слава говорит: «Зачем все время вмешиваешься? Оно тебе надо?» Надо! Никогда не промолчу, особенно если это касается искусства. Ну как я могла стерпеть после увиденного на премьере «Евгения Онегина»? Нельзя так издеваться над классикой! Одним махом плюнули в лицо двум нашим гениям — Пушкину и Чайковскому!

— Оскорбились за них?

— Если хотите знать, именно из-за этой оперы я артисткой стала. В девять лет мать, которую я видела лишь несколько раз в жизни, да и то по большим праздникам, подарила мне патефон и набор грампластинок с записью «Евгения Онегина». Она знала: больше всего на свете люблю петь. Я послушала оперу и чуть не сошла с ума. Эмоции били через край. С утра до ночи крутила ручку патефона. Меня все потрясло — музыка, стихи, голоса Козловского, Норцова, Кругликовой. Выучила оперу наизусть, даже попыталась объясниться в любви, позаимствовав у Александра Сергеевича слова. Без зазрения совести перекатала «Я к вам пишу — чего же боле?» и через подружку переправила записку мальчику из параллельного класса, который мне очень нравился. Он единственный во всей школе ходил в настоящем костюме — в пиджаке и брюках. В 1936 году, представляете? Я, например, носила веревочные туфли, которые крючком связала бабушка.

— Избранник ответил вам взаимностью?

— «Онегин» даже не взглянул в мою сторону. Наверное, ничего не понял, дурачок! Как же горько я плакала! Впрочем, дело не в несчастной любви. На сцене Большого театра я дебютировала в этой опере, пела Татьяну. И через тридцать лет ею же завершила оперную карьеру. Правда, не в Москве, а в Париже, где в «Гранд-опера» специально для меня поставили спектакль. И вдруг такая пошлость, которую показывают сейчас… Это выше моих сил! Неожиданно поняла, что не имею никакого отношения к зданию, где теперь прописался Большой театр. Я двадцать два года прослужила в святом, намоленном поколениями великих артистов месте, а в этом новострое мне нечего делать. Ухожу. И ушла.

— Эффектный жест.

— В моем поступке нет позы или игры на публику. В желании понравиться любой ценой присутствует что-то, извините, плебейское, а я всегда чувствовала себя королевой. Даже в детстве, когда носила старые, оборванные платья. Хотела быть только первой. Так со школы пошло. Хотя училась я не слишком прилежно, не любила сидеть над домашними заданиями. Зато за справедливость боролась отчаянно, грудью бросалась на амбразуру. У меня ведь нет образования, вы знаете? Успела окончить семь классов, и началась война. Школы закрылись. Тетка с тремя сыновьями эвакуировалась на Большую землю, а я решила не уезжать из Ленинграда и вместе с городом оказалась в блокаде. Бабушка умерла, я осталась совсем одна. Лежала в комнате и спала, спала, спала… Когда думаю о том времени, вспоминаю даже не голод, а дикий, продирающий до костей холод. Всю одежку, которая была в доме, накидывала сверху, спалила все, что горело, в буржуйке, но согреться не могла. Стены почернели от копоти, по углам белел иней… Наверное, померла бы, если бы не женщины, которые ближе к весне обходили квартиры и собирали покойников. Они увидели, что я еще дышу. Меня определили в противовоздушную оборону, где служили старики со старухами да дети. Несколько сотен нас было. Ежедневно выдавали по четыреста граммов хлеба, и я немного ожила, отогрелась. Снова стала петь, начала выступать перед моряками из Кронштадта. Первым моим гонораром был стакан спирта с тарелкой супа. Да, выпила, а вы как думаете? Это ведь калории, а не пьянка. В 1944 году поступила в Ленинградский областной театр оперетты. Так началась моя профессиональная карьера. А диплом об окончании Московской консерватории получила лишь в 1966 году, экстерном сдав экзамены. В тот момент уже была народной артисткой СССР.

— Примадонне потребовалась корочка?

— Ростропович заставил. Говорил: «Закончишь петь, захочешь преподавать, а тебе не разрешат, скажут, нет образования». Слава иногда умеет рассуждать здраво…

— Но это ведь ваши слова, что Примадонной не становятся, ею рождаются.

— Да, лидерству нельзя научиться, это качество не приобретенное, а врожденное.

— И в роли императрицы ощущали себя комфортно?

— Прекрасно! Однажды сыграла Екатерину Великую во МХАТе имени Чехова. Драматической актрисой себя не считаю, но попробовать было любопытно. Это совсем другое искусство! В опере царит диктат музыки, все задано, расписано, вплоть до пауз и ритма речи, а тут пришла на первую репетицию с заранее выученным текстом и стою, не знаю, какую ноту брать. Земля ушла из-под ног, надо что-то говорить, а я не чувствую интонацию, не могу ее уловить. Поняла, что должна сочинить себе партитуру роли. Момент был сложный, хотя постепенно освоилась. Люблю добиваться поставленной цели.

— Это, Галина Павловна, все любят, не у многих получается осуществить задуманное.

— Что делать? Наверное, плохо стараются. Когда я пришла в Большой театр, там было шесть Татьян, по очереди певших в «Евгении Онегине». Меня взяли седьмой, но я быстро стала первой.

— Чувствовали шипение отставленной за спиной шестерки?

— Никогда не обращала на это внимание, хотя и понимала, что самим фактом своего существования перекрываю дорогу на сцену многим хорошим певицам. Конечно, это было несправедливо, но такая система сложилась в советское время. Люди могли годами сидеть без работы и новых ролей, но цеплялись за театр, боялись потерять место в труппе. Вылетишь из Большого и куда денешься? Поедешь в Пермь или в Воронеж? Вот неплохие артисты и довольствовались малым, соглашались на то, что есть. Другое дело, что я никогда сознательно никому не вредила. И не подличала, как некоторые…

— Похоже, вы ничего не забываете, Галина Павловна.

— Давно всех простила, но сделанное помню. А как иначе? Это часть моей жизни, хотя стараюсь чаще думать о хорошем. Обиды — удел слабых.

— Согласны с выражением, мол, все, что ни делается, — к лучшему?

— Это цитата из «Кандида». Вольтер был мудрым человеком… Правда, я на любую ситуацию смотрю по-русски: хорошо, что так закончилось, а ведь могло быть и хуже.

— Если бы вас с Ростроповичем не выставили из страны, жизнь наверняка повернулась бы иначе.

— Что ждало Славу здесь, для меня было абсолютно ясно. Он погиб бы. Попросту спился бы. Ему не давали играть, перекрыли кислород, запретив выступать во всех крупных городах, лишив возможности работать с ведущими оркестрами. Более верной удавки и не придумать. Отъезд оказался единственным спасением. Но мы не считали и не считаем себя эмигрантами.

— Тем не менее российский паспорт принципиально не получаете.

— Обе мои дочери и шестеро внуков живут за границей. Ребята имеют американские паспорта и с сильным акцентом говорят по-русски. Конечно, очень огорчаюсь, что они оторвались от корней, но разве дети виноваты, что советская власть так поступила с их родней? Вероломно лишили гражданства, а затем вернули его, даже не поинтересовавшись нашим мнением. Перед фактом поставили. А мы ничего ни у кого не просили — ни в 1974 году, ни шестнадцать лет спустя. Я из газет узнала, что нас, оказывается, снова записали в россияне. Нельзя торговать паспортами в угоду политическому климату, стыдно… Вне зависимости от того, документ какой страны лежит у меня в сумочке, была и остаюсь русской. И похороненной хочу быть в родной земле. Думаю, местечко на хорошем кладбище нам со Славой дадут, не поскупятся.

— Не торопитесь, Галина Павловна, с этим делом. Вы ведь только новую жизнь начинаете.

— Вы о Центре оперного пения? Да, это главное мое детище на сегодня. Даже поселилась в доме над репетиционными классами. Акустика такая, что в собственной квартире прекрасно слышу, как внизу поют. Если начинают фальшивить или берутся за чужой репертуар, сразу спускаюсь на этаж и навожу порядок. Удобно руководить: круглые сутки все под контролем. Раньше жила в Газетном переулке и могла доехать до Остоженки за десять минут, а теперь по полтора часа в пробке приходится стоять. Поэтому и на дачу в Жуковку выбираюсь только по выходным, когда в городе машин поменьше.

— Вообще-то про новый этап в жизни я спрашивал, подразумевая съемки в фильме «Александра» у Сокурова.

— Александр Николаевич в прошлом году снимал о нас со Славой документальную картину. Кстати, «Элегия жизни» недавно участвовала в фестивале в Локарно. Словом, закончил Сокуров ту работу и говорит: «Хочу сделать художественный фильм с вами в главной роли, Галина Павловна». Я принялась отказываться, мол, куда мне? Поздно начинать.

— Прежде никогда не пробовали себя в кино?

— Сыграла Кручинину в «Провинциальном бенефисе» по мотивам произведений Островского, но это было сто лет назад… Попыталась сосватать Сокурову Нонну Мордюкову — великолепная актриса, настоящий кинопрофессионал, не чета мне. Но у Александра Николаевича собственное представление, что именно ему нужно. Продолжал настаивать, мол, сценарий написан специально для меня, и я согласилась, хотя продолжала сомневаться. Героиня не имеет отношения к искусству, обычная бабушка, которая едет в Чечню, чтобы навестить внука, капитана российской армии, и проводит в Грозном три дня.

— А вы сколько там пробыли?

— Месяц. И каждый день снимались по десять часов. Жара стояла за сорок с лишним градусов. Жили на окраине города на территории нашего гарнизона в домиках офицеров ФСБ. Это даже не дома, а вагончики площадью три метра на шесть, где годами ютятся по шесть — восемь человек. Шкаф поставить негде, вещи висят на спинках кроватей. Солдаты размещаются в палатках по двадцать — тридцать человек в каждой. Нары в два яруса… Лагерь похож на резервацию, за его пределы не выйти. Каждое утро перед выездом на съемки дорогу проверяли минеры. Мы летали по кочкам и колдобинам на страшной скорости: как объяснили мне сопровождающие, чтобы боевики не успели прицелиться и подбить машину. В те дни как раз Басаева взорвали, возросла угроза терактов…

— С Ростроповичем советовались перед поездкой?

— Позвонила ему из Грозного, а до этого говорила, что еду в Минеральные Воды.

— Типа оздоровиться, да?

— В общем-то и не обманула, действительно прилетела в аэропорт Минвод, где меня ожидали две автомашины и пять автоматчиков сопровождения.

— Страшный месяц выдался?

— Меня и Сокуров об этом спрашивал. Честно ответила, что в Великую Отечественную и не на такое насмотрелась, но сейчас другая эпоха, и вид разрушенного города производит очень тягостное, гнетущее впечатление. Наверное, так выглядел Сталинград в 1943 году…

— Чем все закончится в Чечне, по-вашему, Галина Павловна?

— Надо разговаривать с людьми, другого пути нет. Знаете, что меня поразило? В Грозном очень много детей, особенно мальчиков. Вроде бы война, разруха, а чеченки рожают. В тех условиях это сродни подвигу.

— Новых воинов плодят?

— Повторяю, силой на Кавказе ничего не решить, нужно договариваться, только так.

— Когда ваш фильм выходит?

— В конце года вроде бы. Там нет политики, лобовых лозунгов или призывов. И ни единого выстрела. Сокуров предлагает зрителю задуматься и самому сделать выводы.

— Справится ли?

— Народ не дурнее нас с вами. Во всяком случае стала иначе смотреть на многое после поездки. Глаза раскрылись. Как говорится, век учись… А я пока лишь восемьдесят годков отмерила.

— Все впереди, Галина Павловна?

— От жизни я не устала, это точно.